4282.
Студент интинский
(14.05.2007 18:35)
0  
На днях судьба занесла меня по каким-то мелким делам, о которых и упоминать не стоит, в городок с названием Новая Ладога.
Городишка совсем маленький, стоит в самом устье реки Волхов, впадающей в Ладожское озеро. Таких городов на Руси остается все меньше и меньше, скоро их совсем не будет. Тихий, маленький, весь какой-то патриархально-деревянный, уютный.
Я быстро справился с делами, но уезжать не торопился. Хотелось походить, посмотреть, просто постоять на этих маленьких улочках, как будто невзначай появившихся из моего детства.
Я бродил, рассматривая и фотографируя старые деревянные дома, двух, иногда трехэтажные, те, которые уже давно не строят и которые в большинстве своем повсеместно либо давно снесены, либо представляют собой готовые вот-вот рухнуть катакомбы, даже под определение «ветхий фонд» уже не подходящие. Я ходил по тихим узеньким переулкам, не покрытым асфальтом, и отдыхал душой.
Где-то за заборами блеснула вода, в той стороне нес свои воды Волхов, и я решил подъехать поближе к реке, когда еще я в этих местах побываю?
Проехав несколько перекрестков, я нашел улицу, идущую вдоль реки и начал искать место, где бы можно было поближе подобраться к воде. Застройка везде была очень плотная, все дорожки, отходившие в сторону от проезжей части упирались либо в дома, либо в громадные ворота мелких предприятий типа «Волховхлеб» или Волховрыба».
Уже почти доехав до конца улицы, заканчивающейся тупиком, я увидел старинный полуразрушенный каменный забор с проездом между двумя невысокими колоннами.
Где-то в глубине сознания я отметил, что дворик, в который я заехал, был когда-то монастырским или соборным. На его территории стояло два здания, явно культового назначения. Но отметил это так, машинально, без всякой заинтересованности.
Проехав мимо и, даже, не глянув на здания, я выехал на берег реки и вышел из машины. Тут, как и во всем городишке было тихо, уютно, тепло и солнечно. Побродив по берегу, поглазев на мелкие корабли, стоявшие у двух причалов с разных сторон от места, куда я попал, сделав с десяток фотографий, я собрался уходить. Повернувшись спиной к реке, я двинулся в сторону машины, попутно разглядывая здания. Ничего особенного в них не было, я во время моих дальних поездок видывал таких десятки, все они чем-то похожи друг на друга и особого интереса у меня не вызвали.
На большем из зданий, высоко на куполе, росли деревья – березки лет десяти, пятнадцати. Окна на обоих зданиях были зарешечены, но в меньшем был виден дверной проем, зияющий пустотой.
Уже взявшись рукой за ручку дверей машины и собираясь уезжать, я лениво подумал, что не плохо бы было зайти посмотреть, что там внутри, когда еще я побываю в этих краях, да и побываю ли вообще.
Надо сказать, что если бы все это случилось поблизости от моего дома, я вряд ли зашел бы в эти здания. Особого интереса они у меня не вызывали, можно было бы и в другой раз посмотреть. Сыграло роль сознание того, что все это я могу больше не увидеть никогда, и какая-то природная человеческая жадность поборола лень и заставила меня сделать несколько десятков шагов в сторону дверного проема.
Внутри здания было огромное помещение под нависшим сферическим многосводчатым потолком, опиравшимся на несколько колонн. Какое-то непонятное чувство охватило меня, потянув в глубь помещения, я сделал несколько шагов внутрь, но, увидев внутри нечистоты, далее идти не рискнул и, постояв несколько минут, вышел на улицу.
По поводу второго здания я уже не сомневался, понимая, что идти туда незачем и делать там совершенно нечего. Везде, куда еще не добралась загребущая рука новой российской буржуазии, царила разруха и запустение. А какой интерес у буржуя в двух заброшенных церковных строениях. Под кафе никто не отдаст, восстанавливать по прямому назначению местная олигархия еще не доросла.
Но какая-то непонятная сила увлекла меня, и я направился в сторону зарешеченных окон. Окно было высоко, заглянуть в него было трудно, но я, опять не знаю зачем, повинуясь какому-то непонятному чувству, подтащил ящик, валявшийся невдалеке, осторожно, рискуя раздавить и свалиться, взгромоздился на него и заглянул внутрь.
В этом здании места было побольше, зал был намного выше, но и только. Ничего интересного я там не увидел. Те же облезлые стены с облупленной штукатуркой, перемежающейся с голой кирпичной кладкой.
Мне все стало понятно окончательно, я спрыгнул на землю с твердым намерением сесть, наконец, в машину. Я сделал шагов пять, но снова в нерешительности остановился, и меня потянуло назад. Я знал, что там ничего нет и делать там нечего, но меня все равно туда тянуло.
Тщетность своей затеи я осознавал совершенно отчетливо. Если в первом здании окна были зашиты решетками кое-как и через раз, а двери вообще не закрыты, то в этом все окна были аккуратно и добротно заделаны. Двери с той стороны, где стоял я, заколочены наглухо, пытаться открыть их без инструмента не пришло бы в голову никому, ломать средь бела дня может кто-то и отважился бы, но не я.
И, тем не менее, я сам не зная зачем, пошел вокруг здания. Мне попались еще две наглухо заколоченные двери, но, обойдя почти все здание вокруг, в маленьком закутке я нашел узкую незакрытую дверь.
Я вошел внутрь, и снова меня охватило какое-то непонятное чувство, как в предыдущем здании, потянувшее меня дальше. Я сделал несколько шагов и огляделся. Я стоял на том месте, где когда-то был алтарь. В помещении совершенно ничего не было, но в отличие от первого здания, оно было чисто и аккуратно выметено. В какой-то нише лежали несколько недогоревших восковых свечей.
Я сделал еще несколько шагов и к своему удивлению увидел, что стены покрыты не просто штукатуркой, а имеют церковную роспись.
Фрески были по всему периметру внутренней части здания, некоторые сохранились, учитывая условия, в которых они находились, очень не плохо, видны были тона и полутона, мелкие детали, надписи. Другие были похуже, на части можно было только догадываться, что изображено.
Роспись делалась прямо на стене, по штукатурке, местами штукатурка осыпалась, эта часть росписи, увы, потеряна безвозвратно.
Я никогда не увлекался искусством. У меня вызывает некоторые чувства скульптура, но я никогда не интересовался живописью и, пару раз в жизни забредя в Эрмитаж, слонялся по залам, откровенно зевая и не находя практически ничего, что бы меня могло тронуть и заинтересовать.
Иконопись меня вообще никогда не привлекала, как предмет живописи. В художественном плане для меня это всегда были безликие, бесплотные изображения, примитивно символизирующие что-то или кого-то. Я видел десятки икон и фресок во многих церквях и соборах, но всегда только скользил по ним взглядом, не в состоянии за что-то зацепиться. Они волновали меня не более, чем портрет Карла Маркса или рекламный щит с изображением МР-плейера. Мне никогда не были понятны восторги по поводу старинных мастеров иконописи, таких, как скажем, Рублев, высокопарные рассуждения о мощной энергетике, идущий от этих ликов. Я всегда смотрел на них и думал, что, в принципе, при желании, так нарисовать мог бы и я. Подумаешь, невидаль.
И опять какое-то непонятное любопытство повлекло меня ближе к одной из фресок. Я постоял, посмотрел на нее, затем пошел к следующей.
И тут меня как бы пронзило молнией, только очень мягко и спокойно, без содрогания. Я вдруг совершенно отчетливо понял, что человек, изображенный на стене собора и весь задний план за ним, абсолютно живые и реальные. Я смотрел на изображение на стене, как на фотографию своего хорошего знакомого, понимая, что это не фотомонтаж, не постановочное фото, не сценка из голливудского фильма, а безусловно реальный, взятый из жизни кадр.
Открытие настолько поразило меня, что я проходил по зданию минут сорок, переходя от одного изображения к другому.
Чувство не покидало меня, везде я отчетливо ощущал присутствие живых реальных людей. Мне даже казалось, еще немного, еще какой-то небольшой шаг, какое-то усилие, и они заговорят со мной.
Наверное так оно и есть. Какая-то тонкая, незримая граница отделяет нас от Бога и не всем дано ее переступить. Вернее всем не дано. Почти всем.
Все время, пока я находился в старом заброшенном соборе меня не покидало чувство како-то неземной легкости, бодрости, хорошего настроения. У меня посвежела несколько тяжеловатая голова, я совершенно не ощущал своего тела, организма, шаг мой стал упруг и легок.
Уходить отсюда мне совершенно не хотелось, я мог стоять тут еще и еще. Но обратная дорога была неблизкая, вечерело, надо было возвращаться. У выхода я увидел деревянный щит, на котором очень строго было сказано никому ничего не трогать. Будет проводиться реставрация.
Что-то подобное со мной случилось лет двадцать пять назад. Был я в старинном русском городе Переславле-Залесском. Город этот старше Москвы, в нем родился Александр Невский, сохранился собор, в котором его крестили.
По всему городу были раскиданы старинные церкви и монастыри. Шло последнее десятилетие коммунистической вакханалии, все было в полнейшем запустении.
Как-то раз я забрел на развалины одного из монастырей. Горы битого кирпича, пустые глазницы окон, проемов дверей. Но было какое-то чувство, заставлявшее бродить по этим развалинам и не отпускавшее отсюда. Я заходил туда несколько раз, пока находился в этом городе и бродил там часами. Меня не покидало чувство, что кто-то незримо присутствует рядом со мной, живет здесь, бродит рядом со мной. Этот кто-то наполнял все какими-то светлыми, теплыми чувствами, здесь было хорошо и не хотелось никуда уходить.
Два года назад я проезжал теми местами и решил заглянуть, посмотреть, что там.
Все церкви, храмы, монастыри привели в порядок. Побелили, покрасили, купола покрыли золотом, мусор вывезли. Я ходил по тем же местам, что и много лет назад и ничего не испытывал.
То благостное чувство, которое овладевало мной, когда я приходил на развалины, куда-то бесследно исчезло. Все было красиво, аккуратно, прилизано. Во всем чувствовался наш день – толпы разномастных мошенников от религии, всеми правдами и неправдами выклянчивающими милостыню, торговые лавки прямо в пяти метрах от алтаря, торгующие почти всем, только что не шампунем и сникерсами, жуликоватые батюшки с килограммовыми золотыми цепями на шее, вылезающие из БМВ и Мерседесов. А Бога нет. Куда ушел, не знаю.
Но думаю.
Не надо реставрировать старые храмы. Надо их консервировать, чтобы не разрушались дальше и больше не трогать. Не умеем мы обращаться со стариной, не чувствуем ее не понимает. Ничего толкового сделать не можем, только портим.
Не любит Господь, когда мы вековые стены мажем ветонитом, кирпич кладем на цементный раствор, доски покупаем на ворованные деньги, храм строим, чтобы хапнуть денег.
«Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал» - люблю и уважаю Владимира Семеновича Высоцкого, но тут с ним не согласен.
Не в золоте на куполах дело, а в вере. В любой деревянной церковке, уцелевшей с дореволюционных времен ( есть еще такие ) святости больше, чем в десятке новых соборов, понастроенных непонятно зачем, для кого и на чьи деньги.
Ведь раньше храмы Господни строили всем миром, каждый давал, кто сколько мог, работали на строительстве, как на субботнике, без принуждения и не за деньги. И храм Божий становился Божьим храмом и местом, где можно было общаться со всевышним. А мы, вроде делая благое дело, закрываем доступ Богу к себе.
Сами виноваты. «Скисли душами» - тут я с Владимиром Семеновичем согласен полностью.
Не новые церкви нужны Богу, не деньги наши, не золотые купола, а наша вера. Будет вера, будет и Бог, который вселиться в наши души и будет с нами разговаривать, вести и хранить.
Уходя из церкви собора, я оглянулся и увидел во дворе монастырского дворика, вернее того, что ныне от него осталось, большое мраморное надгробие.
Надгробие было старинное ( другого тут быть и не могло ), мне стало любопытно и я подошел прочитать, кто тут лежит.
«Здесь покоится почетный гражданин города такой-то, такой-то (имя, к сожалению не запомнил ), скончавшийся в 1879 году на 86 году жизни».
Я постоял, поразмышлял о бытии и связи времен, считая и высчитывая, когда этот человек родился, во времена каких значимых событий жил, что видел, сколько лет разницы между мной и им, мог бы он ( теоретически ) встречаться с моими прадедами, одного из которых мне довелось застать живым.
Думая и размышляя, я обошел надгробие сбоку и увидел на мраморной плите закопченное пятно из сажи, по которому, очевидно пальцем ( судя по толщине надписи ), было написано - «Лох».
Вот так. Человек, слушавший в детстве воспоминания Суворовских гренадеров, стоявший в рядах Кутузовской гвардии, ровесник Пушкина, быть может державший в руках его первые издания, видавший на берегах седого Волхова парусные корабли и первые пароходы, отправивший на русско-турецкую войну быть может не одного из своих сынов, проживший без малого почти целый век, никто иной, как просто лох.
Его последнее пристанище не тронуло ни время, ни три революции, ни гражданская, ни отечественная войны, на мрамор его могилы не упала фашистская бомба, не посягнула рука ни безбожника большевика, ни ворюги коммуниста.
За целый век с четвертью нашелся только один продвинутый и грамотный тинэйджер ( слово «лох» написано без ошибок ), в центре города, на глазах людей спаливший несколько кусков бумаги, старательно покрывая ровным слоем сажи мраморную плиту на последнем пристанище уважаемого людьми и временем человека, быть может своего предка, и коротко, ясно и понятно вынесший приговор целой эпохе – «Лох».
Вопрос только в том, чьей эпохе?
|
